link300 link301 link302 link303 link304 link305 link306 link307 link308 link309 link310 link311 link312 link313 link314 link315 link316 link317 link318 link319 link320 link321 link322 link323 link324 link325 link326 link327 link328 link329 link330 link331 link332 link333 link334 link335 link336 link337 link338 link339 link340 link341 link342 link343 link344 link345 link346 link347 link348 link349 link350 link351 link352 link353 link354 link355 link356 link357 link358 link359 link360 link361 link362 link363 link364 link365 link366 link367 link368 link369 link370 link371 link372 link373 link374 link375 link376 link377 link378 link379 link380 link381 link382 link383 link384 link385 link386 link387 link388 link389 link390 link391 link392 link393 link394 link395 link396 link397 link398 link399 link400 link401 link402 link403 link404 link405 link406 link407 link408 link409 link410 link411 link412 link413 link414 link415 link416 link417 link418 link419 link420 link421 link422 link423 link424 link425 link426 link427 link428 link429 link430 link431 link432 link433 link434 link435 link436 link437 link438 link439 link440 link441 link442 link443 link444 link445 link446 link447 link448 link449

Глава 9

Повесть "Записная книжка пророка Иеремии" | понедельник, 03 июня | 512

Ниневия. Реконструкция.

 Глава 9

Хорошо, что в эту зиму выпало очень много снега. Я был на кладбище 9 марта, в день рождения сына, и видел, что рядом с его могилой намело сугроб выше оградки.

Когда мне было лет семь, я сделал из сугроба в нашем огороде маленький подснежный домик. В него можно было залезть по узкой траншейке и затаиться так,  что тебя долго никто не найдет. В сарае у дома на веревке висели невыделанные овечьи шкуры, одну я снял и постелил её мохнатым шерстяным ковром на полу своего секретного жилища.  Лег на ковер, уткнулся носом в шерсть: пахло летним загоном на краю поселка, мне тепло, кругом тишина. Закроешь глаза – темно, откроешь — ничего не меняется, в глазах та же самая темнота. Закрываешь их снова,  и на экране сомкнутых век начинают плавать яркие картинки: берег реки, вода, плещущаяся у борта лодки, белый кораблик с бурлящими за кормой струями, волны, подкатившие к лодке. Она качается, и я вместе с ней — вверх, вниз, вверх.

Первый построенный мною дом был из снега и площадью — в одну овечью шкуру. Но переселиться в него надолго я не успел: маманя заметила пропажу шкуры, затем своего малыша, пошла по следам в огороде и принесла меня, спящего, на большую кровать у печки. Потрогала ручки, ножки — теплые, но успокоиться не могла и плакала всю ночь, представляя, что бы произошло, если бы она не заглянула в сарай и не заметила, что на веревке в углу стало на одну шкуру меньше.

Видимо, тогда мне было еще рано засыпать в снегу вечным сном, а теперь — пора.

Мне известна история настоящей любви. Ее рассказал читатель моего сайта. У мужчины была кошка. Когда он возвращался с работы, она встречала его у ворот, запрыгивала ему на плечо и торжественно въезжала в дом, прижимаясь к голове хозяина.

Церемониал встречи оставался неизменным и летом, и зимой. Как она в теплое время года узнавала о приближении хозяина, понятно: могла издалека увидеть его с крыши дома. Но как ей становилось это известно в морозные дни, достоверно неизвестно. Лежит на диване, в комнате работает телевизор, супруга и дети занимаются своими делами, вдруг кошка спрыгивает с дивана и просит выпустить ее на улицу. Домашние уже знают: где-то вдалеке по улице с работы идет отец.

Почему вдалеке? Потому что они уже проводили эксперимент. Не раз и не два выпускали её и шли смотреть, где же папа. А папы рядом с домом нет. Думали, что кошка или ошиблась, или просилась на улицу по своим другим кошачьим делам. Заходили обратно в дом, и тут, минут через пятнадцать, появляется отец с кошкой на плече.

Оказывается, он возвращался по соседней улице, потому что хотел заглянуть на пару минут к своему товарищу. Близкие люди предположить это не смогли, а кошка каким-то образом об этом уже знала.

Мужчина умер зимой. Кошка ушла из дома и не вернулась. А весной близкие люди обнаружили на его могиле маленький кошачьий скелетик.

У меня тоже была  кошка, которая прожила со мной шестнадцать лет. Котенка подарили сыну в день окончания школы,  ответственным за кормежку назначили меня. Вот и кормил полтора десятилетия. До своего самого последнего дня она спала только в той комнате, где спал я, и только в одном положении — прижавшись ко мне.

Звали ее Афина. По ее поведению матушка, слух которой с возрастом потерял половину своей чуткости,  легко определяла, что я у двери. Можно было не уменьшать громкость телевизора в ожидании звонка или стука. Если Афина сорвалась и побежала в коридор, значит, я уже подымаюсь в подъезде по лестнице, и пора открывать замки. Спрашивать, кто там, необязательно, но маманя все же выполняла мое указание и спрашивала. Стоя у двери, я слышал, как Афина в коридоре отвечала за меня громким мяуканием, мол, да он это, он, кошки никогда не ошибаются.

Я улыбался и вместо своего  имени произносил какую-нибудь фразу наподобие этой: «На Афоню не наступи!».

Моя кошка умерла в августе прошлого года. Я похоронил ее в сосновом лесу и перед тем, как  положить в только что выкопанную мной ямку, долго лежал на теплых сухих иголках рядом с таким знакомым, но вдруг ставшим совершенно  неподвижным, телом Афины.  Я гладил ее серую шерстку и не ощущал ответного движения: кончик хвоста оставался в одном и том же положении, уши не поворачивались в мою сторону, и лапы не выпускали коготки, чтобы сгрести в кучку ткань простыни, покрывала или кожи на моей ноге. Я понимал, что Афины  больше нет, но ее тело еще оставалось рядом, вот оно передо мной, и я могу к нему прикоснуться.  А когда  положу его на дно ямки и засыплю  землей, вот тогда она уйдет от меня  навсегда.

Смысл слова навсегда плохо умещается в сознании. Не можешь поверить, что никогда ты не увидишь, не услышишь и  не прикоснешься. Никогда. Навсегда.

Очень хочется отменить смерть и вновь увидеть любимых живыми.  А если это невозможно, то умереть самому и быть рядом с ними там.

Когда  хоронил Афину, первый раз подумал о том, что единственное место, где я всегда буду вместе с теми, кого я люблю и кто любит меня, — там. Хорошо было бы взять и умереть прямо здесь, в лесу, чтобы встретиться с Афиной уже сегодня, догнать ее прямо сейчас.

Мне удалось отвлечься от этой мысли, когда вспомнил, что кроме кошки, все дорогие для меня люди — живы, и я могу быть рядом с ними здесь.

Но ровно через месяц после Афины  умер мой  сын. Самый близкий и родной из всех живущих.

Они — там. И я хочу к ним. Мы будем ждать остальных втроем: я, сын и Афина.

Когда 9 марта  стоял по колено в снегу радом с фотографией сына, глядевшим на меня поверх венков, я понял, что могу остаться рядом с ним и никуда не уезжать. Сделать в сугробе «домовину», скинуть городскую одежду, надеть «чистое», забраться под снег, лечь, помолиться и закрыть глаза. Через двадцать минут я полечу туда, где принимают.

Около оградки надо оставить три, четыре пустых бутылки из под водки, чтобы оставшиеся на земле подумали, что я выпил с горя лишнего и замерз так, как замерзают каждой зимой сотни российских мужиков. Как замерз у нас в поселке Коля Дюпин, который возвращался под хмельком с работы и упал во время бурана в пяти метрах от своих ворот. Утром его сразу нашли по руке, торчащей из снега.

Пьяному умирать в снегу дозволено: вроде как, не специально, а трезвому не положено. Увидев пустые бутылки, супруга, мать и брат, наверное, — поймут и простят.

Что я скажу там, когда меня, трезвого, строго спросят? Скажу, как есть: не могу я жить без сына, душа просится к нему, чтобы высказать ему то, что не торопился сказать, и признаться в том, в чем при жизни признаться стеснялся. В преданности и любви. Бог забрал сына внезапно, и я не успел.

Авось, простят. Господь не до конца гневается и не вовек негодует. Он — Отец, и как все любящие отцы — отходчив. Он — помилует.

Пора доделать последние дела. Когда пойдет снег, можно отправляться в путь, и пусть снег скроет мои последние следы.

- В рукописании  ваших грехов нет записи о снеге, — услышал я человеческий голос, звучавший где-то совсем рядом, и  этот голос был мне знаком, и звук его исходил не с небесных высот, и не было в нем рокота, рождающего страх и трепет.

- Как нет? Почему нет? — удивился я тому, что кто-то вслух делает мне замечание.

- Потому что вам не предопределено, и вы не предназначены.

Я разомкнул веки. Передо мной сидел мужчина в белом с оранжевым тюрбаном на голове. Где я? Господи, это же не облака, это ресторан «Потаскуй», вот и вилка с ножом блестят на скатерти. Почему я заснул прямо за столом?

- Вы не заснули, — мужчина улыбчиво  смотрел на меня своими большими черными глазами, — вы прикоснулись к одной из недавних пометок в записной книжке, которую подарил вам пророк.

- Иеремия?

- Пророк Иеремия, — поправил меня мужчина, на лице которого исчезла улыбка.

- Эти два сшитых кусочка черной кожи — записная книжка?

- Да.

- В ней записаны мои сны?

- Нет, только свершенное или содеянное, в чем не было раскаяния.

- Но я же  не лег на снег, — вспомнил я пережитое мной видение и привычно начал искать оправдания каждому своему поступку в разговоре с человеком, который говорит мне правду.

- Вы сделали бы это завтра.

- Завтра?

- Завтра пойдет снег.

Я был поражен: мой сосед по столу в точности знал то, о чем я думал и что переживал. Мне хотелось спросить его, как ему стали известны мои мысли, которые я никогда никому не высказывал, но я никак не мог вспомнить его имя, которое он назвал в самом начале нашей встречи, а переспрашивать было неудобно. Такое со мной часто бывает: знакомлюсь с людьми и тут же забываю, как их зовут, а потом стесняюсь своей невнимательности и стыжусь попросить собеседника вновь назвать свое имя.

- Называйте меня просто Варух, — мужчина опять улыбнулся.

- Вспомнил, - из моей памяти всплыла строчка из Библии, несколько страниц которой я перечитывал после получения первого послания от Аиши, — Варух — это тот, у которого всегда с собой прибор писца на поясе?

- Это я, - ответил мужчина.

- А где прибор? — я первый раз улыбнулся ему в ответ.

- Уже не нужен, чернила тоже остались на земле.

- Две тысячи лет назад?

- Две тысячи пятьсот тридцать один год назад.

- Тогда я, уважаемый Варух, свидетель чуда.

- Не только вы, но именно вам суждено в него поверить, — Варух посмотрел в сторону официантки, которая подошла и спросила, будем ли мы что-нибудь заказывать.

- Принесите моему другу хлебные лепешки, сыр, виноград, жареного ягненка и сосьвинской селедки, - Варух кивнул в мою сторону и пояснил девушке:  - мой спутник тридцать лет мечтает попробовать сосьвинской селедки.

- А что принести вам?

- Бутылку воды «Благая весть».

- У нас в меню такой воды нет.

- В меню – нет, а на полу в правом углу кухни — полная амфора.

- Сейчас посмотрю, — девушка ушла выполнять заказ и почти сразу вернулась с бутылкой в руке.

- Извините, я не знала, что сегодня привезли сразу три упаковки «Благой вести».

Я смотрел на Варуха с восхищением, потому что и вправду тридцать лет назад прочитал про то, что сосьвинскую селедку в живом виде доставляли на царский стол. И с тех пор иногда в моей голове проскакивала мысль, что я вот вырос на реке под названием Тавда, берущей свое начало на слиянии речек Лозьва и Сосьва, а  никогда не пробовал и даже в глаза не видел этой знаменитой северной рыбы.

- Слушая вас, начинаешь думать, что вы действительно работаете помощником пророка, - пошутил я, обращаясь к Варуху.

- Верьте в чудо, это укрепляет веру. Когда я первый раз услышал Иеремию, я не верил ни одному его слову. Да и никто не верил или не хотел верить. Он говорил, что на земле нашей стихнет голос радости и веселья, голос жениха и голос невесты, звук жерновов и свет светильников. Вся земля наша будет пустыней и ужасом, а город останется без жителей. И что оставшиеся  будут  взяты в плен и будут служить царю вавилонскому семьдесят лет.

- Невеселое предсказание...

- Да, невеселое. Обычно те, кто называл себя пророком, обещали нам мир и процветание. Он объявил им, что если вы видели сон, то рассказывайте это как сон, а не как слова Бога. А если вам положили в рот деньги, то не упоминайте имя Господа. Он был третьим по значению в ряду первосвященников и не нуждался в деньгах, поэтому  смог сказать то, что просил сказать народу Господь,  не утаив ничего.

- К нему прислушались?

- Его возненавидели. Священники сказали князьям и всему народу: «Смертный приговор этому человеку! Потому что он пророчествует против города этого». Иеремия ответил: «Исправьте пути ваши и деяния ваши, и Господь отменит бедствие, которое изрек на вас. А что до меня, вот я — в ваших руках. Делайте со мной, что в глазах ваших покажется хорошим и справедливым. Только твердо знайте, что если вы умертвите меня, то невинную кровь возложите на себя и на город этот, и на жителей его, ибо истинно Господь послал меня к вам сказать все те слова в уши ваши».

- Смелый человек. Доверил свою жизнь тем, кому предсказывал несчастья. Почему его не растерзали и не закидали камнями?

- Когда первосвященники приступили к голосованию, рука  Ахикама, сына Сафана, была за Иеремию, чтобы не отдавать его народу на убиение.

- Одна поднятая рука спасла пророка от его народа. Демократия среди посвященных и для посвященных.

- Этой рукой водил Господь.

- А сознанием народа Господь водить напрямую не может?

- Волю свою Господь объявляет народу не иначе, как через пророков.

- Понятно, почему их чтят лишь через тысячи лет. Раньше проверить истину их слов невозможно.

- Истину не проверяют, — Варух посмотрел на меня, и я впервые увидел в его глазах глубокую печаль.

- Мой учитель однажды  надел на шею себе хомут, на плечи положил уздечки и так ходил по городу, а потом попросил принести нашему царю  Седекии и всем царям соседних земель через послов такие же хомуты и уздечки. Иеремия объявил, что воля Господа — склонить народу нашему шею под ярмо вавилонское.  Кто выполнит ее, будет возделывать землю свою и жить на ней. Кто не склонит, тот будет истреблен. Зачем умирать вам и народам вашим? — написал он царям в свитке. Я был возмущен тем, что Иеремия призывает всех не сопротивляться Навуходоносору,  и не понимал учителя, но не ослушался его и передал свиток царским слугам.

- Догадываюсь, как поступили цари…

- Да, сначала его заключили в колоду у верхних ворот при храме, а потом надели цепь и спрятали  во дворе стражи. Но разрешили мне приходить к нему и записывать его слова. Он просил меня читать этот свиток на площади. Я — читал.

- Должно быть, читали вы недолго…

- Недолго. Свиток принесли царю и зачитали в собрании всех князей. Каждый прочитанный кусок он отрезал от свитка и сам бросал в огонь жаровни, пока не сгорел весь пергамент. Затем приказал надеть цепь и на меня. Мы ожидали своей участи вместе и больше не разлучались никогда. Почти никогда. Перед самым сражением учителя опустили в яму, откуда никто не мог слышать его голос. Князья требовали от царя немедленно предать его смерти, как изменника и предателя.  «Это человек ослабляет руки воинов, которые защищают город, и руки всего народа, призывая к отказу от сопротивления.  Он не благоденствия желает народу своему, а бедствия» — говорили они, но царь был в смятении и не последовал их совету.

- Пророк – как пятая колонна. Расстрел на месте без суда и следствия в условиях войны.

- Что? — не понял меня Варух, потому что увлекся своими воспоминаниями.

- Глубокая была яма?

- Тридцать локтей. Иеремия стоял в ней по пояс в грязи без пищи несколько дней. Потом царь вновь захотел узнать свою судьбу, и учителя вытащили из ямы, обвязав его слабое тело веревками.

- Узнал царь то, что хотел?

- Иеремия сказал ему: «Всех жен твоих и детей твоих отведут к халдеям, и ты не избежишь рук их, а город этот буде сожжен огнем».

- И что сделал царь с пророком?

- Отпустил, взяв с него обещание молчать. Город сражался полтора года и был взят. И вошли в него князья вавилонские. Когда царь  Седекия и все его военные люди увидели это, побежали и ночью вышли из города через царский сад и пошли по дороге равнины. Но войско халдейское погналось за ними, и настигли Седекию на равнинах иерехонских, откуда привели к Навуходоносору в Ривлу, в землю Емаф, где он произвел суд над ним.

И заколол царь вавилонский сыновей Седекии в Ривле пред его глазами, и всех вельмож его. А Седекии выколол глаза и заковал в оковы, чтобы отвести его в Вавилон.

Дом царя и дома народа — сожгли, а стены города разрушили. Остаток народа, оставшийся в городе, и перебежчиков переселили в Вавилон. Бедных же из народа, которые ничего не имели, оставили на нашей земле и отдали им виноградники и поля.

- Хоть кому-то повезло во всей этой истории, — прокомментировал я грустный рассказ, - кстати, а что сделал Навуходоносор с Иеремией?

- Он приказал найти его среди живых или мертвых. Иеремию нашли в цепях среди тех, кого переселяли в Вавилон. Его освободили и разрешили жить среди народа, оставшегося в стране.

- Он продолжал пророчествовать?

- Он утешал оставшихся и говорил, что через семьдесят лет народ вернется из плена. Теперь я верил каждому его слову. И все верили, поэтому через семьдесят лет народ вернулся. Но ковчега Завета, спрятанного от халдеев пророком Иеремией, бывшие пленники найти не смогли.

- Почему?

- Потому что Господь устал миловать рожденных во славу его, но преступивших узы, и превратил ковчег в скалу. Она откроется в день мира и праздника, когда из камня потечет виноградный сок.

В пустом зале ресторана горел яркий свет. Варух перестал говорить, и меня тут же покинули образы древнего города и его обитателей, переживших трагедию поражения. Вокруг меня белые скатерти, чистые стены и красивые светильники. Копья, стрелы, огонь и крики — это далеко, это не сейчас. Это тогда, когда говорят пророки. А когда они замолкают, наступает час тишины и выбора. Что должен выбрать я? Кто подступает к моим стенам и кому я должен сдаться без боя?

Девушка принесла мне то, что для меня заказал Варух: фрукты, мясо и тарелочку, на которой лежали маленькие рыбки и кусочки картофеля.

- Это селедка? — удивился я, разглядывая сосьвинских рыбок, похожих на обычную мойву.

- Селедка, - подтвердила официантка.

- Какие маленькие. Может, это мальки, не успевшие вырасти?

- Она всегда такая, вы попробуйте, очень вкусная, — девушка пожелала нам приятного аппетита и ушла.

- Хотите попробовать? — спросил я Варуха.

- Хочу, но не могу.

- Тогда возьмите сок или мясо. Почему не можете?

- Кто ест земную пищу, тот не может жить вечно, и наоборот.

- Извините, я забыл, что вы из третьего тысячелетия до нашей эры. Скажите, Варух, как правильно называть людей с вашими способностями: медиум, чародей, волхв, жрец, посвященный или просто артист-гипнотизер?

- Считайте меня одним из посвященных. Остальные определения противоречат моему статусу, - Варух не обиделся на меня.

- Хорошо. Я вам верю. В существование людей, посвященных в глубокие тайны древности, мне поверить легко, — самым честным образом признался я человеку, сидящему рядом со мной в зале ресторана. — Можно, я задам вам, как человеку сведущему, несколько глупых вопросов?

- Как раз для того, чтобы на них ответить, меня послали в командировку. Так, кажется, называют ваши командиры выезд в путешествие с постоянного  места работы?

- Путешествие у нас называют командировкой только директора фирм и начальники государственных департаментов, -  позволил я себе чуточку иронии,  подзакусив жареной бараниной и  сосьвинскими рыбками, которые почему-то оказались не намного вкуснее мойвы: чуть мягче, чуть жирнее, но по сути — та же маринованная мелюзга.

- Простите за неточности, — Варух прижал руку к груди, — ваш язык я учил пятьдесят пять лет назад, когда вы родились. А селедку из-за горного хребта царю возили не потому, что он ее любил, или она была невероятно вкусной, а потому, что хотели преподнести ему дар той земли, откуда прибыли.

После этих его слов мне сразу расхотелось иронизировать в разговоре с человеком, который мог ответить на вопрос раньше, чем я его задал.

- Поймите, уважаемый Варух, мне легко верить в Бога, но трудно поверить, что вы его представитель.

- Это было задание Иеремии, и я его выполнил.

- Ваш учитель знает о моем существовании? — нотки неуважительного сомнения опять проскользнули в моем голосе.

- С первого дня, как ваше сердце расположилось к Богу, когда вы пожелали достигнуть разумения и смирить себя. Ваши слова сразу были услышаны.

- Это произошло, когда я первый раз попросил «сердце чистое сожизди во мне»?

- Да.

- Помню, тогда появилось ощущение, что кто-то поселился в моей душе и стал постоянно напоминать мне об этом желании. Но с тех пор оно не стало чище. Более того, оно всё чаще болит от груза скверны, которую я не смог одолеть.

- Вкус стыда и позора испытывают те, кто приблизился к корням греха.

- Я приблизился, но не превозмог.

- Будь твердым и мужественным, не страшись себя и не ужасайся, имей открытое лицо, ничего не требуй от других и никого не зови с собой. Терновый венок понес другой, твои страдания несравнимы по тяжести и боли.

- Они тяжелы, потому что Он понимал их смысл, а я нет.

- Твой сын уже среди нас. Вот их смысл, — Варух сказал это и хотел встать из-за стола.

- В светлой части неба? — торопился  задать я самый волнующий меня вопрос.

- В светлой, как вы просили, — мой собеседник опять стал называть меня на вы. Я замолчал и сидел, не шевелясь, потому что всей полнотой души ощущал, как только что свершилось мгновение божественного откровения,  и Дух божий коснулся меня.

Какие страдания, нет никаких страданий, я — счастлив! Ничего другого я не просил так сильно, как светлой части неба для сына своего.

- Дорогой Варух, спасибо вам огромное, вы прибыли в командировку очень вовремя, мне так нужна была эта встреча, — сказал я и первым встал со стула.

- Мы – никогда не опаздываем, — он тоже встал, и теперь его голова вновь оказалась выше моей.

- Оставьте на столе деньги, — сказал он, глядя на меня сверху вниз.

- Все? – посмотрел я ему прямо в глаза. И он, несомненно, понял, что я имел в виду.

- Тысячу триста пятьдесят рублей, — назвал он стоимость ужина, — за всё надо платить, но не той мерой, которой вы меряете.

- Я оплатил, Варух.

- Понимаю, - он соединил ладони, поднял их к своему лицу и наклонил голову.

Оранжевый цвет его тюрбана сверкнул и расплылся, потому что в глазах моих появилась влага.

- Не забудьте взять подарок, — услышал я его голос, когда повернулся в сторону от смущения.

Подарок, я ведь совсем забыл про коробочку, которую Варух закрыл и куда-то положил сразу после нашего знакомства. Когда принесли еду, на столе ее точно не было.

Я повернулся к нему и увидел, что он держит ее в руке.

- Кусочек  свитка и записная книжка моего учителя лежат внутри, — он положил коробку на стол рядом со мной. Я видел это, но не мог решиться взять ее.

-  Может, мне больше не нужно прикасаться к этим черным кусочкам кожи? — поделился я своим сомнением с посланником Иеремии.

- Пришла пора сказать вам главное, — Варух приблизился ко мне и заговорил почти шепотом, - пророк разрешил вам стереть одну запись грехов ваших. Только одну, но любую, на ваш выбор.

- Зачем? – прошептал я в ответ.

- Чтобы исполнилось одно ваше желание.

- Какое?

- Которое сочтете самым сильным.

- Самое сильное уже не исполнится никогда.

- Сотрите тот грех, что томит душу. И положитесь на Господа, ему возможно всё.

- А Он в курсе?

- Да. Вы не первый, у кого приняли раскаяние и кому позволили.

- Тогда попробую.  А что написал Иеремия  на том кусочке свитка, что спасли Аиша и ее ливийцы?

- «Ты приближался, когда я взывал к Тебе, и говорил: «Не бойся».

- Ничего себе. Они общались, как человек с человеком.

- Как мы с вами, да? — Варух выпрямился, и свет улыбки мелькнул на его смуглом лице.

Я взял коробку и был готов покинуть ресторан, но на столе оставалась стоять нетронутая бутылка воды «Благая весть».

- Оставляем? – спросил я Варуха.

- Заберите с собой, она завтра понадобится  человеку, которого сейчас повезут в больницу.

- Он тяжко болеет?

- Он здоров, но об этом не знают врачи.

- Так это «весть» для врачей?

- И для них тоже. Отнесите ее завтра утром по адресу, который написан внутри коробки.

- Хорошо, обязательно отнесу.

Мы вышли из ресторана, было около одиннадцати часов ночи.

- Проводите меня до Моста влюбленных? — спросил Варух, который успел накинуть на себя нечто похожее на синее пальто, которое непонятно, откуда вытащил, пока я прощался со своим старым знакомым у гардероба.

- Разумеется.  Вы остановились в заречной части города?

- Мне нельзя останавливаться, время моей командировки заканчивается в полночь.

- Тут недалеко, мы успеем, — я шел рядом и чувствовал необходимость проявлять заботу о госте города. — Вы, Варух, ничего не рассказали о себе. Нирия — так звали вашего отца?

- Да, он учился при храме вместе с Иеримией.

- Ваш отец был священником?

- Наш род из Нубии, мои предки служили фараонам, они следили, чтобы все надписи высекались на камне правильно, без ошибок. Некоторые фараоны в детстве были ленивы и писали с ошибками. Потом мы учили грамоте финикийцев на Крите, ливийцев, ассирийцев, арамеев — мы знали все языки и составляли начертание слов для царей многих народов. Песни Давида и притчи Соломона записали мои предки в девятом колене. Но священниками и князьями никто из нашего рода никогда не был. Мы им служили.

- Сколько времени вы пробыли в нашем городе?

- Почти двенадцать часов. Мне доверили помочь вашему ангелу и стать земным на половину земного дня. Это великая награда для меня. У меня слишком маленькие крылья, чтобы пробыть здесь дольше. Я видел тех, кто спустился сюда и живет среди людей более долгий срок, даже вспомнил чувство зависти.

- Кто-то прикомандирован небесами к нам надолго и живет среди нас?

- Их много. Ваш народ замечен, следующую главу Священного писания напишут здесь.

- Когда пройдут наши сорок лет блужданий?

- Возможно.

- Значит, две войны, разрушение храмов, цари с помазанием и без — это черновик будущей главы? У австралийских аборигенов нет Священного писания. Они не умеют писать и не участвуют в мировых войнах…

- Могу помочь вам стать австралийским аборигеном.

- Спасибо, Варух, не надо. Понравился вам наш город?

- Который — «лучший город  земли»?

- Это просто надпись, Варух,

- Силе воображения  ее автора можно позавидовать, — ответил гость, и мы оба посмотрели влево вдоль улицы Первомайской, которую пересекали на пути к реке.  Огромные буквы можно различить даже ночью.

- Рамзес не победил хеттенян, но приказал высечь на скале, что победил, и каждый египтянин верил в это и восхищался им, — продолжил говорить Варух, — Такова сила и значение символов. А зачем высекать на улицах то, во что никто не верит?

- Такая у нас традиция.

- Ниневия будет разрушена.

Я или не расслышал, или не понял последних слов посланника небес, но переспрашивать не стал. Так поступают все из века в век.

Мы оказались на мосту в полночь без пяти минут.

- Когда расчищали берег под основание моста, нашли фундамент церкви, взорванной после революции в прошлом веке, — показал я гостю города на то место, где ванты спускались стальной дугой с высокой опоры, похожей на подсвечник, и встречались с вершиной прибрежного холма, где когда-то стоял православный храм.

- Храмы часто повторяют судьбу тех, кто в них молился, — ответил мне гость, — но дорога к храму остаётся навсегда. Приходите сюда чаще, здесь душа вашего города: нигде в мире вы не найдете еще одного моста, построенного на фундаменте божественного храма.

Варух потрогал один из замков, пристегнутых к решетке ограждения женихом и невестой в день свадьбы, а потом долго смотрел вниз на воду.

- Мне нравятся не города, а люди, влюбленные друг в друга, — сказал он, не поворачивая ко мне головы, — Не разрезайте эти замки и не уносите их в плавильный горн. Храните ключ от каждого замка у человека достойного быть стражем сердца. Берегите не мост, а символ верности. Одевайте в гранит берега веры вашей, и течение реки жизни принесет вам уверенность и радость. Город, в котором живет верность, красив и вечен.

Весенний ветер подхватил концы его синей накидки и раскинул их за краем моста между поручнем и стальными вантами.  Я смотрел на склоненную вниз фигуру, и  в душе зародилось чувство тревоги: для его высокого роста он слишком близко встал и слишком сильно наклонился.

- Подарок пророка у вас? — спросил Варух, повернув в мою сторону голову.

- Вот он, - я показал ему коробочку, которую все время держал в правой руке.

- А «Благая весть»?

- Я поставил ее на мост. Вот она.

Когда я взял бутылку за горлышко и поднял воду, чтобы показать Варуху, его на мосту уже не было. С бутылкой и коробкой в руках я тоже  наклонился через поручни вниз и стал вглядываться в черноту ночной реки.

На улице Республики остановилась машина. Я почувствовал, что на меня пристально смотрят с берега. Повернулся: машина белая, на ней полоса — синяя, как накидка у Варуха.

Я отошел от края и побрел по мосту Влюбленных к ночным улицам своего города.

- Вас подбросить? — полицейский опустил стекло и пытался рассмотреть мое лицо.

- Подбросить? В небо? Не надо. Я все равно не полечу. У меня нет никаких крыльев, даже крошечных, - остановившись перед машиной, я показал, что в руках у меня минералка и коробка от конфет.

- Ну, тогда спокойной ночи! — услышал я удаляющийся голос из машины, которая тронулась и поехала вдоль улицы мимо моста Влюбленных.

- Спокойной ночи, служивый! — я поднял бутылку над головой и покачал ею, чтобы  полицейский увидел меня в зеркале.

В тот момент я ощущал всем телом, что Варух еще где-то рядом, он делает последние круги, приглядывая за мной и беспокоясь. Я поднял голову и прошептал, закрыв глаза:

- Варух, сын Нирии, прощай! Лети домой — в светлую часть неба.

(Продолжение последует)